Пряность должна течь: интервью с Константином Дорошенко
Next

Интервью / четверг, 26 мая

Пряность должна течь: интервью с Константином Дорошенко

Арт-критик, куратор, журналист и радиоведущий Константин Дорошенко — пророк и интеллектуал в одном лице. Дорошенко обладает удивительными, почти нечеловеческими способностями: говорить только правду, находить правильных людей и предугадывать будущее. И с детской ретивостью противостоять общественному мнению. Как куратор Дорошенко опережает общественный интерес. Как арт-критик — верен своему скверному характеру. Как радиоведущий — ведет живые напряженные эфиры.

Как человек — не поддерживает ни одно из вышеперечисленных реноме. 

Стоит вспомнить кураторский проект Кости — выставку 2009 года «Чингизиды Украины». Это было «предложение нашей стране осознать, что Крым — часть не только ее территории, но и истории. Настолько все переплетено, что невозможно разделять. Влияние тюркской культуры сколь велико, столь обыденно и незаметно. Вот, к примеру, слово “майдан” — тюркское».

Дорошенко обращал внимание общества на неочевидные вещи, потому что семь лет назад общество не думало о крымских татарах в таком разрезе.

Почему в Украине нет профильных изданий по искусству, кто самый перспективный молодой художник, в чем разница между журналистикой и арт-критикой, а еще о цензуре, фешен-индустрии, Анне Герман, Джамале, Александре Ройтбурде — сегодня на Maincream.

Художники и галереи воспринимают критику преимущественно как пиар-обслугу. Людям же, которые готовы высказывать свою критическую точку зрения (а критическая — это не ругательная, а аналитическая), никто платить не хочет, и слушать их мнение тоже никто не хочет. Дали деньги — значит, хвалите нас, пожалуйста. Но я же не дилер и не пиарщик, я — арт-критик. И если меня спрашивают, у меня есть право ответить то, что я считаю нужным.

Как быть арт-критиком в стране, где арт-критики нет? И почему, собственно, ее нет?

Ответ на многие вопросы относительно меня и того, что я делаю, заключается в моем скверном характере. Я не боюсь конфликтов, не боюсь быть неприятным и говорить вопреки. Мне никогда не нравится то, что нравится всем. Это и сделало меня эффективным на поле арт-критики и искусства. На определенном этапе многие не хотели, чтобы такое существо было рядом, пытались игнорировать, не замечать и бороться, звонили в девять утра с криками «Да кто ты такой?!» Но если человек имеет критический склад ума и достаточно скверный характер, чтобы не бояться повздорить с кем угодно, он становится арт-критиком, и, оставаясь верным этому характеру, может достичь авторитетности.

Рынок только формируется. Именно поэтому художники и галереи воспринимают критику преимущественно как пиар-обслугу. Людям нравится, когда их приглашают в галереи, мастерские или поездки, за это они готовы быть фактически менеджерами фан-клубов галерей или художников, находя все новые и новые возможности похвалить. Но это не критика.

Людям же, которые готовы высказывать свою критическую точку зрения (а критическая — это не ругательная, а аналитическая), никто платить не хочет, и слушать их мнение тоже никто не хочет. Дали деньги — значит, хвалите нас, пожалуйста. Но я же не дилер и не пиарщик, я — арт-критик. И если меня спрашивают, у меня есть право ответить то, что я считаю нужным. Такой подход все еще редок в нашей стране. 

Поэтому у нас нет авторитетных профильных изданий по искусству, таких как «Артгид» в России или Artforum в США?

В России, Франции, Германии, Англии могут быть издания, о которых ты говоришь, потому что в своем искусстве и в его осознании они в первую очередь ориентированы на себя. Для немецкого художника главным является то, как его воспринимают в Германии, а у нас постоянно говорят, что некий художник гораздо более известен за рубежом, чем в Украине. Что здесь хорошего? Это не показатель. У нас есть право самим разобраться со всеми понятиями, и надо научиться делать это. Самый дорогой австрийский художник Густав Климт на грани китча, однако австрийские коллекционеры сделали усилие, чтобы сказать, что Австрия внесла в его лице свой вклад в современное искусство. Наши крупные коллекционеры, такие, как Виктор Пинчук или Геннадий Корбан, сами себя не уважают, поскольку демонстрируют, что они коллекционируют в первую очередь то же, что и буржуи в развитых странах. Отечественное искусство им малоинтересно. Это комплекс подражания, страх предложить миру собственный вкус и сделать свои выводы. 

Часто в том, что отторгается, кроются ответы на болезненные вопросы, — ответы, которые мы так отчаянно ищем в общепризнанном и не находим. Не находим ровно потому, что не хотим видеть другого.

Если бы ты был меценатом, кого бы ты покупал?

Я считаю, что нужно покупать работы молодых художников. Я и сейчас их покупаю. Искусство движет мир вперед, замечает то, что еще только назревает, и раньше других говорит об этом. И конечно, молодые художники гораздо интереснее. Люди, которых сейчас называют мэтрами, мне были интересны еще тогда, когда их так не называли. В них был тот нерв, который существовал в современности с заходом на территорию будущего. Те же Александр Ройтбурд, Илья Чичкан и другие. Каждое десятилетие дарит несколько интересных имен, за которыми любопытно наблюдать. Но я не коллекционер, я покупаю работы и потом дарю их друзьям или продаю коллекционерам. Молодые художники капитализируются быстрее, чем зрелые. Но это не мой бизнес, хотя иногда ко мне обращаются за консультациями. 

Кто, по-твоему, самый перспективный молодой украинский художник?

На сегодняшний день самым интересным и перспективным художником я вижу Давида Чичкана. Во-первых, он каждый год невероятно растет с точки зрения мастерства. Во-вторых, пусть он порой и наивно, утопически ощущает возможное будущее, у Давида острое, даже болезненное восприятие социальной динамики. Жажда прорыва из заколдованного круга общества потребления к сущности человека, как существа осмысленного, способного на ответственность без принуждения. Это анархистский идеал. В Чичкане мне нравится его понимание того, что мы никогда не преодолеем ни своих личных проблем, ни социальных проблем страны, если будем и дальше игнорировать те исторические уроки, которые мы не выучили и не прочли. Поэтому, обращаясь к анархистскому прошлому Украины, он показывает, что память и история — это вещи, которые постоянно фальсифицируют.

Какой журналистика была в 90-е и в начале 2000 годов?

Это был достаточно странный период журналистики. Все вцепились в понятие советской цензуры и самым широким образом трактовали понятие свободы, порой – в ущерб профессионализму. На определенном этапе в украинской журналистике был потерян формат и стиль изданий. Каждый журналист писал как бог на душу положит, а если его редактировали, устраивал скандал, мол, это цензура. Долгое время в прессе меня не редактировали и не правили. Это определенным образом растлевает. Первый раз я столкнулся с тем, что существует определенный формат издания, когда в 2000 году меня взяли писать в «Коммерсантъ», где были четкие правила. У читателей деловых газет мало времени — они не будут попутно рыться в «Википедии». Более того, там существуют рерайтеры, чтобы переписывать заметки и доводить их до формата газеты. Мне пришлось себя ломать, думать, работать, и я невероятно за это благодарен. Многие забыли, что средства массовой информации находятся в сфере обслуживания. Кто-то обслуживает выпекая булки, а кто-то — предоставляя информацию. По сути, журналистика — это сфера обслуживания.

Конечно, арт-критика — это не заметка в деловой газете, и некоторые мои статьи нужно читать, попутно выискивая значения слов в «Википедии». Ну и что? Чтобы быть человеком, нужно прилагать некие усилия. Любые усилия человеческому существу неприятны, но с годами мы получаем их как навыки.

Ты автор сборника арт-статей «Конец эпохи позднего железа». Это довольно узкопрофильная литература, тем не менее во вступлении обозначается, что она «для искусствоведов и для более широкой аудитории». Как выглядит эта широкая аудитория, как ты представляешь своего читателя?

Я никак не представляю своего читателя, но надо полагать, что это люди, которые так или иначе интересуются культурой и искусством. Одни осмысливают ее, другие делают в этой отрасли бизнес. По большому счету эта книга — документ эпохи, набор информации, которая публиковалась с 90-х годов в нашей прессе. Она полезна для того, чтобы люди, которые в нынешнее время пишут или думают о культуре независимой Украины, понимали, что все это началось не вчера и произрастает в актуальных процессах из 80-х., а те – из куда более отдаленного прошлого.

Наши крупные коллекционеры, такие, как Виктор Пинчук или Геннадий Корбан, сами себя не уважают, поскольку демонстрируют, что они коллекционируют в первую очередь то же, что и буржуи в развитых странах. Отечественное искусство им малоинтересно. Это комплекс подражания, страх предложить миру собственный вкус и сделать свои выводы.

С одной стороны, ты говоришь, что не ходишь в «Мистецький Арсенал», потому что Наталья Заболотная закрасила картину Владимира Кузнецова, с другой — работаешь на «Радио вести», а это достаточно проблематичное радио на наших просторах. Как это в тебе совмещается?

Я не знаю, откуда берется скандализация «Радио Вести». Это какие-то мифы и суеверия. Вместо того, чтобы в них веровать, рекомендую послушать радио и сделать собственные выводы о его адекватности.

Я знаю, что мне предлагали, когда брали на работу, и я знаю, что сейчас я занимаюсь ровно тем, о чем мы договаривались сначала. Более того, для меня это площадка с большими возможностями, так как я говорю не только о культуре, но и о политических и социальных процессах. И это – взгляд не ангажированного ни одной политической силой в стране человека. Таковы же и мои партнеры по программам, Алексей Зарахович и Дмитрий Терешков. Еще не было такого случая, когда бы какого-то гостя, интересного мне, руководство не допустило к эфиру. Все программы, которые я веду, — авторские. И если гость мне не нужен, я откровенно об этом говорю на совещании. Если гостя, каким бы одиозным и странным он ни был, я хочу пригласить на радиоэфир, мы стараемся его затянуть.

Я всегда выступал категорически против любой цензуры на территории искусства. Цензура — это отвратительно. К сожалению, примеров цензурирования в Украине достаточно много.

Что ты думаешь насчет конфликта между галереей 32Vozdvizhenka ARTS HOUSE (Леонид Войцехов) с одной стороны и изданием ArtHuss (Александр Ройтбурд) — с другой?

Я считаю, что это история невежественная и печальная. Я не разбирался в деталях, говорят, что на решение снять тираж книги Леонида Войцехова с продажи повлиял Александр Ройтбурд. Если это в самом деле так — грустно, потому что Саша — это человек, который всю жизнь находится на территории искусства и сам часто переступал грани общепринятого. Если этот человек, достигнув славы и признания, позволяет себе выступать цензором, это его позорит. Я не творческий человек, а журналист и критик, но мне никогда бы в голову не пришло пытаться цензурировать или запрещать какое-либо произведение искусства либо документацию о нем. Тем более это недопустимо для человека, который имеет к данной творческой территории непосредственное отношение.

Если человек имеет критический склад ума и достаточно скверный характер, чтобы не бояться повздорить с кем угодно, он становится арт-критиком, и, оставаясь верным этому характеру, может достичь авторитетности.

Ты говоришь, что избегаешь тусовочности, и противоречишь сам себе. Что надо сделать, к примеру, Даше Астафьевой или Диме Терешкову, чтобы ты их публично осудил?

Опасность тусовочности — в среде, то есть в определенном круге, с которым ты срастаешься. Я же со всеми людьми общаюсь индивидуально, вне тусовки. Я не общаюсь с неким кругом или объединением. Я постоянно ищу талантливых молодых людей, чтобы наблюдать за их становлением.  

Почему?

В 90-е для меня стала фрустрирующим открытием книга Ярослава Могутина. Русский журналист и поэт, а теперь американский художник, младше меня на несколько лет, но он настолько крут и мощен, что я должен ему аплодировать. В тот момент я понял, что люди младше тебя могут в не меньшей степени обогатить и изменить твое восприятие мира, чем блистательные мэтры.

Мне нравится определение из саги «Дюна», в свое время не менее культовой, чем «Звездные войны». Там есть некая субстанция, пряность, благодаря которой возможны межгалактические перелеты. За ее добычей следит торговая гильдия. Происходят войны, революции, все переворачивается, а представители торговой гильдии настаивают: «Пряность должна течь». Так вот талантливые люди — это та «пряность», которая держит мой интерес к этому миру и заставляет меня до сих пор не уехать жить в юрте на берегу озера Иссык-Куль. Эта пряность, к счастью, течет в новых людях, одно из моих умений — увидеть талантливого человека с потенциалом. Это и позволило мне первым писать о художниках, о которых никто не знал, что сказать.

Например?

Например, о том же Илье Чичкане. Такими открытиями оказались для меня критик и художник Анатолий Ульянов, писатель Любко Дереш, художники Маша Куликовская, Давид Чичкан, Витя Кравец, чью работу с хищной птицей на поверженном человеке вы видите у меня на стене, музыкант Иван Дорн, критик и исследователь медиа Андрей Боборыкин, упоминавшийся выше Дмитрий Терешков. Они из разных сфер, разного склада ума и таланта. Главное — в них есть индивидуальность, смелость говорить то, что они считают нужным, говорить без отсылки к существующим патриархам. У них нет желания вписаться в тусовку, под крыло к какому-то мэтру. Пусть это единицы, но они все – показатель качественный. 

Если у нас нет ни одного большого художественного события в год — значит, его нет. Если у нас нет открытия какого-то уникального художника или музыканта — значит, у нас его нет. Не надо ничего выдумывать, лишь бы погордиться. Выдумывать — это проигрышный вариант.

Что ты думаешь по поводу невероятного ажиотажа вокруг победы Джамалы на Евровидении?

Джамала, конечно, не открытие. Так сейчас получилось, что все носятся с ней как с писаной торбой. И это даже стыдно, и обидно за нее, потому что Джамала отнюдь не появилась из ниоткуда. Много лет ее просто пытались не замечать. Помогла ей конъюнктура с Крымом или нет — неважно, потому что она достойный исполнитель. Но именно поэтому сейчас мне неинтересно говорить о ней, о том, что известно всем.

Интересно замечать тех, кого никто в упор не видит, и следить, как эти личности развиваются, несмотря на восприятие или невосприятие массы авторитетов. 

Ты часто говоришь о книге Анны Герман как о едва ли не лучшей книге, которую ты читал за последние десять лет. Учитывая твою противоречивость, можно ли предположить, что, не будь репутация госпожи Герман крамольной, ты бы и не вспомнил о ней?

Можно. Есть большое количество крепких художников и писателей, о которых есть кому говорить без меня. Мне интересно обратить внимание на то, что не заметили, пропустили, на то, что отторгли. Ведь оно тоже есть в культурном и социальном поле! Часто в том, что отторгается, кроются ответы на болезненные вопросы, — ответы, которые мы так отчаянно ищем в общепризнанном и не находим. Не находим ровно потому, что не хотим видеть другого. 

Кроме того, что ты арт-критик и радиоведущий, ты также куратор. Какой свой кураторский проект ты считаешь наиболее успешным?

Самой громкой была международная выставка «Апокалипсис и Возрождение в Шоколадном доме», сделанная мною в сотрудничестве с легендарным Олегом Куликом и российско-немецким куратором Анастасией Шавлоховой. Ее закрытие НЭК по вопросам морали с подачи закоснелых музейщиков-цензоров, вызвало резонанс в мире. Но наиболее совершенным в своей кураторской деятельности я считаю совместный проект с дизайнером Ольгой Громовой «Фатальные стратегии», посвященный идеям Жана Бодрийяра. Специальный тираж его одноименной книги в украинском переводе мы, благодаря издательству «Кальвария», выпустили в качестве пригласительных на свою акцию. Сценографию создавал один из отцов актуального искусства Украины и пост-СССР Георгий Сенченко. Проект стал радикальным высказыванием на стыке социальной критики, философии, искусства и моды. Смысл в том, что итоговую коллекцию Громовой можно было увидеть только один раз. В финале показа все белоснежные платья, продуманные просто архитектурно, были сожжены в огромном крематории, возникшем прямо на подиуме. Гости кричали и плакали, есть запись с показа, где это слышно. Дамы же уже выбрали себе платья, которые собирались купить после показа. А получили только пепел, упакованный в колбочки (на after-party в ресторане «ПРАГА»). Около 200 тысяч долларов были сожжены без сожаления прямо на подиуме, прямо на глазах у ошеломленной публики. Таким образом, 150 VIP-гостей стали участниками перформанса, высмеявшего общество потребления, сами того не ведая.

Проект проходил на ВДНХ, павильон приборостроения  был выбран как воплощение индустриальной мифологии и стал местом визуальной манифестации идей Бодрийяра о постиндустриальной метаморфозе экономики, общества и сознания.

Тогда «Фатальные стратегии» настолько всех ошеломили, что люди не знали, как на них реагировать. И этот проект, конечно же, останется в новейшей историю искусства и не только украинского, я уверен.

Что ты думаешь по поводу современного процесса в фешен-индустрии?

Ее нет, это фикция. Здесь даже не о чем говорить. Я вообще понимаю, как в стране, в которой нет моды как индустрии, существуют одновременно Elle, L’Officiel, Cosmopolitan, Vogue. В общем, хороший набор для Америки, Британии, Франции, где мода — это индустрия. Это говорит о нашей склонности к показухе, чтобы было «не хуже, чем у соседа». Постсоветские пережитки. Как столы, которые ломятся от еды. Людям отчего-то нужно постоянно демонстрировать, что у нас всего очень много. Очень много — это не всегда хорошо.

Когда-то моя тетка купила дом в деревне под Киевом, и одна тамошняя жительница бахвалилась: «У мене все по-багатому, все у плюші». Так вот, мы никак не можем понять: чтобы спокойно себя чувствовать, не обязательно устраивать все «у плюші».

Последний кризис заставил большое количество никому не нужных журналов закрыться, и этот процесс будет продолжаться, потому что показуха — это плохой ответ миру.

Если у нас нет ни одного большого художественного события в год — значит, его нет. Если у нас нет открытия какого-то уникального художника или музыканта — значит, у нас его нет. Не надо ничего выдумывать, лишь бы погордиться. Выдумывать — это проигрышный вариант.

Почему ты так мало пишешь сейчас?

Во-первых, потому что эфиры. И здесь я профессионал отнюдь не такого класса, как Мыкола Вересень. Радиоэфиры забирают у меня много эмоциональных ресурсов, они меня изматывают. Я не работаю как блистательная машина по созданию радиопродукта — я работаю как живой человек, от которого каждое общение требует напряжения. Притом что я не большой любитель общения. Я любитель попиздеть, но это не значит, что я люблю общаться. Это отнимает много сил.

Во-вторых, у меня нет писательских амбиций. Но если я вижу что-нибудь, о чем не смолчишь, как, скажем, Венецианская биеннале, — я пишу. Но передо мной не стоит задача писать на регулярной основе, чтобы поддерживать свое реноме. Я не из тех людей, которые собираются поддерживать какое-либо реноме.