Книжная полка искусствоведа и арт-критика Константина Дорошенко
Next

Книжная полка / среда, 13 января

Книжная полка искусствоведа и арт-критика Константина Дорошенко

Константин Дорошенко – один из самых влиятельных людей культуры Украины, арт-критик, искусствовед, журналист, колумнист, радиоведущий и ярый противник цензуры. На самом деле, легче сказать, кем он не является, чем перечислять мириады его званий.

Будучи интеллектуалом от природы, заручившись знаниями и собственным опытом, Дорошенко одинаково бескомпромиссно создает и уничтожает “культурный продукт”.

Несмотря на частные публичные тусовки и знакомство со знаковыми личностями, Константин остается эскапистом, человеком в себе. Как говорят поэты: не общество должно отталкивать творца, но творец общество. Но основная заслуга Дорошенка, как человека, имеющего непосредственное влияние на процесс в том, что он этим не пользуется. Он ненавязчив в размышлениях, в его работах полностью отсутствует менторский тон, он не указывает читателю, как жить и как понимать искусство.

"Я не считаю, что культуру нужно пропагандировать. Если человек хочет оставаться в невежестве — это его решение. Каждый имеет право на свое счастье и выбор."

Сегодня редакция Maincream узнала, что читает человек, который еще совсем недавно выпустил собственную книгу “Конец эпохи позднего железа”. Нам приятно представить вам столь нетривиальный список.

__________________________________________________________________

Первыми моими книгами были художественные альбомы. Когда родители принимали гостей или если им просто было лень читать мне на ночь сказку, они давали мне в кровать что-нибудь из ГДР-овской серии “Мир искусства” - Дюрера, Тициана, Эль Греко. Не зная тогда истории всяких данай и святых себастьянов, я листал эти издания, как комиксы, придумывая истории. Так я стал визуалом, читаю мало и медленно.

Что до сказок, наибольшее влияние оказал Ханс Кристиан Андерсен. Сам читать его я ленился, выбирал в оглавлении название, читала вслух мать. “Девочка со спичками”, “История одной матери”, “Русалочка” - испытания и страдания, страх и ненависть. Полезное детское чтиво. Недавно этого Андерсена подарил коллеге Дмитрию Терешкову, пусть теперь своих детей запугивает.

Была у нас и большая коллекция сказок разных стран и народов. Африканские – самые невероятные. Как баобаб родил бегемота, бегемот леопарда, тот – женщину, на каком-то этапе включается мать сыра земля и т.д. Наследие всемирной ахинеи теперь у моего крестника Бориса Топорова.

Вообще, книг у моих родителей было много. Стал их покупать я с первой же университетской стипендии. На определенном этапе они заполоняют почти все пространство в квартире, приходится выбрасывать. Собираю в пакеты и выношу на лестничную клетку. Исчезают быстро. Поскольку макулатура, в отличие от советских времен, гешефт нынче не прибыльный, надеюсь, их разбирают, чтобы читать.

К художественной литературе интерес у меня пропал довольно быстро. Когда твоя жизнь приобретает интенсивность, совсем неинтересно читать о каких-то чужих страстях или умилениях. Сегодня моя библиотека состоит в основном из научных и околонаучных изданий. Хотя есть исключения.

В разные периоды жизни совершенно разные книги производили на меня впечатление. Бессмысленно поэтому говорить о любимых или знаковых. Просто перечислю те, что оказались под рукой.

 

Топи. Андре Жид.

Единственная книжка, которую я перечитывал. Заворожившая меня виртуозным пониманием и описанием абсурдности ежедневного существования творческой личности. Жида я прочел почти всего. Он уникален тем, что в каждом произведении демонстрирует иной слог, новые композиционные и сюжетные ходы, будто все это написано разными писателями. Его имморализм жизнеутверждающ.

 

 

Рассказы Вельзевула своему внуку. Объективно-беспристрастная критика жизни людей. Георгий Гюрджиев.

С длительными перерывами читал несколько лет. Предисловие к ней – настоящий антитекст, понаглее маркиза де Сада. В отличие от французского мессии либертинажа, невнятного происхождения отец современных психотехнологий не предлагает телесных нагромождений. Сорок три страницы занимает нагромождение словес в предложениях, размерам которых позавидовал бы Лев Толстой. Банальнейшие размышления вокруг заваривания кофе перемежаются длиннотами относительно возникновения плана написания книги и процесса его осуществления, дотошными разъяснениями, почему эту книгу читать вам не нужно, а если уж возьметесь, то прочесть ее необходимо трижды: “Вот только тогда осуществится моя надежда, что вы сообразно вашему пониманию получите для себя мною предполагаемую и всем моим существом желаемую определенную пользу”. На определенном этапе ярость перерастает в восторг, и ты начинаешь хохотать. Ересиарх Гюрджиев, считавший главной опасностью человека, механизацию его мышления и реакций, решительно выбивает сознание читателя за пределы привычного. Воздействие его фантасмагорического опуса, полного невыносимых авторских словообразований и псевдомистической белиберды на определенных этапах воздействует как нейролептик, на других – словно кокаин.

 

 

Wach auf und traume. Die Autobiographie. Hanna Schygulla.

Явилась мне, как чудо. Звезда Фассбиндера, одна из последних культовых актрис ушедшего века и уходящего мира, нежная, обольстительная, холодная и бесстыдная, пленила меня навсегда с первого, увиденного с ее участием фильма – “Горькие слезы Петры фон Кант”. “Лили Марлен” и другими песнями в ее исполнении в камерных выступлениях, сплетающих обаяние томного декаданса и кабаре, я могу любоваться часами. А декабрь 2015-го подарил мне почти невозможную личную встречу. В Берлине я решил пройтись по Карл-Маркс-аллее, манифестации всех этапов архитектурного понимания светлого будущего растворившегося в истории государства ГДР. Вечером там нельзя не заметить неоновую вывеску “Издательство Карла Маркса”, где на самом деле – арт-клуб, небольшая винарня и библиотека. На листочке бумаги, прикрепленном к двери, написано от руки: “Ханна Шигулла. Презентация автобиографии”. Глазам не верю! И – попадаю на это представление, будто в фильм. “Река, что неизменно течет вперед, но всегда остается собой”, - таков рефрен осознания себя Шигуллой и пожелание читателям ее “Проснись и мечтай”. Здесь о Габриеле Гарсиа Маркесе и супермодели Верушке, о кубинской диве Алисии Бустаманте, о Марчелло Мастрояни и Гельмуте Ньютоне. И, конечно, о Фассбиндере. Ранимом, тираническом, вдохновенном, растерзанном самим собой. Культура, как всемирная ткань, однажды попав в которую уникальной нитью ты вплетаешься в судьбы, взаимные влияния, идеи, образы и открытия, где нет границ географических и эмоциональных. Мечтаю, чтобы эту книгу перевели и издали в Украине. Возможно, мое любимое издательство Laurus.

 

 

Жесткая ротация. Виктор Топоров.

Критик, чья острота и культура интеллекта, уверенная субъективная интонация, хулиганский задор в сочетании со смысловой и стилистической логикой всегда меня вдохновляют. Его статьи, в первую очередь посвященные современному литературному процессу, массмедиа и телекритике лучше любого учебника по истории разворачивают картину происходившего в послесоветском обществе. Несомненно, он повлиял на меня, как на критика и утвердил в ощущении права на волюнтаризм на этой территории. Я читал его до того, как стал крестным его внука Бориса и не стремился познакомиться лично. Чтобы уважать и даже любить человека достаточно взаимодействовать с его творчеством. Не считаю уместным и вам не советую дергать выдающихся современников без конкретного дела. Такое дело у нас появилось – мультимедийный художественный проект “АУТ: Сны наяву”, куратором которого Виктор Топоров выступил вместе с Оксаной Грищенко, я же – менеджером проекта. В общении демонизированный сотнями обиженных литераторов Топоров оказался глубоким, тонким, приветливым и драйвовым человеком. Настоящий критик, он умел и любил быть первым, высказываясь о тех, о ком другие еще не находили что сказать – о Сорокине, о Пелевине, например. В Солженицине он увидел сатирика, отвергавшихся ханжеским истеблишментом Наталию Медведеву и Ярослава Могутина поддерживал в творчестве, содействовал изданию их произведений. К сожалению, Виктора Топорова среди нас уже нет.

 

 

Философские сочинения. Вольтер.

С этой книгой я оказался в ситуации одного из классических и редких жизненных парадоксов – возвращения книги из прошлого. Солидный том саркастичного просветителя я купил когда-то в “Академкниге”. Читал в студенчестве, подчеркивал заинтересовавшее ручкой. Готовясь недавно к программе “Вне контекста” на Радио Вести, захотел пересмотреть и не обнаружил книги в своей библиотеке. Пошел к букинистам, купил задорого. Открываю дома – вижу свои пометки. До сих пор не знаю, как и почему мог сдать в букинист или выбросить этого блистательного злюку. Может, на каком-то этапе его образ мысли и сочащийся сквозь него скверный характер напомнили мне меня самого. А может просто по невнимательности. Так или иначе, мы снова вместе. И он доставляет мне живейшее удовольствие.

 

 

Дівчинка і косміти. Анна Герман.

Анна Герман – личность экстраординарная. И в социально-политической деятельности, и в литературе. Свою книгу “Піраміди невидимі” она подарила мне, когда работала шефом украинской службы радио “Свобода”. Я опасаюсь литературного творчества журналистов. Как правило, оно не литературно. Впрочем, с одним исключением сталкивался – русским писателем Александром Кабаковым. В случае с Герман отягчающим обстоятельством было еще и то, что повесть о селе. У меня не было родственников в деревне, ее реалии всегда были столь же непонятны мне, да и неинтересны, как, например, субкультура хиппи или бытование на подводной лодке. К тому же советская школьная программа по украинской литературе закармливала сельской тематикой до отвращения. И вдруг я не смог оторваться от повествования, прочел за один вечер. Это для меня и есть критерием хорошей литературы. Захватывающий язык, галицизмы в котором служат не снобизму и не декорированию, но раскрываются ароматом. Жестокое остроумие в описании нелепостей человеческих судеб, соразмерное иронии самой жизни. Открытость радости и трагедии маленького ли человека, того ли, что может быть назван особенным, как в новелле “Kaiserin Elisabet”, не отягощенная ни пафосом, ни сентиментальностью. “Дівчинка і косміти”, написанная спустя пятнадцать лет после “Пірамід”, возвращает нас в их мир с новой, наивно-мистической, интонацией. Ведь речь здесь о детстве. Но и о смерти. Сюрреализм Герман в осмыслении бытия очень реалистичен.