Элементарно: «Четвёртая проза». Осип Мандельштам
Next

Блог / понедельник, 08 июля

Элементарно: «Четвёртая проза». Осип Мандельштам

В Советском Союзе о публикации «Четвёртой прозы» не могло быть и речи. Ставшая своего рода памфлетом, эта книга яростно заявляет о разрыве Осипа с советскими писателями и интеллигенцией в целом, обвиняя её не только в трусости и угодливости, но и в потворстве жестокому произволу, который творила в то время власть. О том, что послужило финальным толчком для такого решения – настойчиво рекомендуем почитать в биографии писателя. Случай любопытный. Ну а пока публикуем один из рассказов книги.


Девушка-хромоножка пришла к нам с улицы, длинной, как бестрамвайная ночь. Она кладет свой костыль в сторону и торопится поскорее сесть, чтобы быть похожей на всех. Кто эта безмужница? -- Легкая кавалерия...

Мы стреляем друг у друга папиросы и правим свою китайщину, зашифровывая в животно-трусливые формулы великое, могучее, запретное понятие класса. Животный страх стучит на машинках, животный страх ведет китайскую правку на листах клозетной бумаги, строчит доносы, бьет по лежачим, требует казни для пленников.

Как мальчишки топят всенародно котенка на Москва-реке, так наши взрослые ребята играючи нажимают, на большой перемене масло жмут: -- Эй, навались, жми, да так, чтобы не видно было того самого, кого жмут, -- таково освященное правило самосуда.

Приказчик на Ордынке работницу обвесил -- убей его! Кассирша обсчиталась на пятак -- убей ее! Директор сдуру подмахнул чепуху -- убей его! Мужик припрятал в амбар рожь -- убей его!

К нам ходит девушка, волочась на костыле. Одна нога у нее укороченная, и грубый башмак-протез напоминает деревянное копыто. Кто мы такие? Мы школьники, которые не учатся. Мы комсомольская вольница. Мы бузотеры с разрешения всех святых.

У Филиппа Филиппыча разболелись зубы. Филипп Филиппыч не пришел и не придет в класс. Наше понятие учебы так же относится к науке, как копыто к ноге, но это нас не смущает.

Я пришел к вам, мои парнокопытные друзья, стучать деревяшкой в желтом социалистическом пассаже-комбинате, созданном оголтелой фантазией лихача-хозяйственника Гибера из элементов шикарной гостиницы на Тверской, ночного телеграфа или телефонной станции, из мечты о всемирном блаженстве, воплощаемом как перманентное фойе с буфетом, из непрерывной конторы с салютующими клерками, из почтово-телеграфной сухости воздуха, от которого першит в горле.

Здесь непрерывная бухгалтерская ночь под желтым пламенем вокзальных ламп второго класса. Здесь, как в пушкинской сказке, жида с лягушкой венчают, то есть происходит непрерывная свадьба козлоногого ферта, мечущего театральную икру, с парным для него из той же бани нечистым -- московским редактором-гробовщиком, изготовляющим глазетовые гробы на понедельник, вторник, среду и четверг.

Он саваном бумажным шелестит. Он отворяет жилы месяцам христианского года, еще хранящим свои пастушески-греческие названия -- январю, февралю и марту... Он страшный и безграмотный коновал происшествий, смертей и событий и рад-радешенек, когда брызжет фонтаном черная лошадиная кровь эпохи.